Страх смерти: от пляски смерти до панической атаки

Предисловие

У Булгакова Воланд говорит Берлиозу за минуту до инцидента с трамваем: «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» Вся психология страха смерти умещается в эту фразу. С тем, что мы смертны, спорить трудно, и большинство людей, если спросить их в спокойную минуту, ответят, что смерти не боятся. Боятся другого – внезапности, беспомощности, неизвестности, того, что это может случиться сегодня вечером, что за этим ничего нет или, наоборот, есть что-то особо неприятное. Боятся, что не успели. Боятся за детей. Боятся боли. И почти никто не говорит об этом вслух, потому что в нашей культуре разговор о смерти считается либо неприличным, либо признаком нездоровья. Эта статья – попытка поговорить. Не для того, чтобы напугать, и не для того, чтобы утешить, а чтобы разобрать, из чего страх смерти сделан, откуда он берётся, когда он нормален, а когда – симптом, и что с ним можно делать. Я буду опираться на психологию, но заходить в антропологию, историю, философию и литературу, потому что человек боится смерти не в одиночку, а внутри своей культуры, и культура во многом решает, как именно он боится.

Что такое страх смерти: понятия и определения

В психологии это явление называют несколькими словами, и они не совпадают. Страх смерти в узком смысле – эмоция в ответ на реальную угрозу: машина вылетает на встречную, самолёт проваливается в воздушную яму. Он короткий и полезный: помогает мобилизоваться с целью избежать смерти. В этом случае это проявление инстинкта самосохранения. Тревога смерти (death anxiety) – фоновое состояние без непосредственной угрозы: человек лежит в тёплой постели и не может уснуть от мысли, что когда-нибудь его не будет. Именно её изучает большая часть исследований. Танатофобия – клинический термин для случаев, когда тревога смерти стала навязчивой и мешает жить. Отдельно стоит некрофобия – страх мёртвых тел, похорон, кладбищ, который может быть и без страха собственной смерти. И, наконец, осознание смертности (mortality salience) – термин из экспериментальной психологии: состояние, в которое человека можно ввести простым вопросом «что вы чувствуете, думая о своей смерти?», и посмотреть, как изменится его поведение.

Разные школы терапии видят в этом страхе разное. Психоанализ начинал с парадокса: Фрейд в 1915 году, в разгар войны, писал, что в бессознательном каждый из нас убеждён в собственном бессмертии и представить свою смерть неспособен – поэтому страх смерти для него был всегда маской другого страха: кастрации, наказания, покинутости. Позднейший психоанализ, особенно в лице Эрнеста Беккера, перевернул это: в «Отрицании смерти» (1973) он утверждал, что именно ужас перед смертью – главный двигатель человеческой психики, а всё остальное, от религии до карьеры, – «проекты бессмертия», которыми мы его заглушаем. Экзистенциальная традиция – Хайдеггер, Франкл, Ялом – видит в смерти не только источник страха, но и условие подлинной жизни: пока человек прячется от конечности за безличным «люди умирают», он живёт чужой жизнью; когда допускает «умру я», у него появляется собственная. Когнитивно-поведенческий подход смотрит на страх смерти как на выученную реакцию с конкретными ошибками мышления: переоценка вероятности, катастрофизация телесных ощущений, избегание, которое не даёт страху угаснуть. Именно эта школа за последние десять лет собрала больше всего данных о том, что страх смерти лежит в основе сразу нескольких расстройств – от панического до ипохондрии и обсессивно-компульсивного^[1]. И, наконец, теория управления страхом смерти (terror management theory), выросшая из Беккера в 1980-е: сотни экспериментов показали, что стоит напомнить людям о смерти, как они начинают крепче держаться за свою группу, свои взгляды и свою самооценку, – метаанализ 277 экспериментов подтвердил эффект средней силы^[2]. То есть страх смерти управляет нами и тогда, когда мы его не чувствуем.

Смерть в разные эпохи: что видит психолог

Я пройду по истории быстро и с одной целью: показать, что каждая эпоха решала одну и ту же психологическую задачу – как жить, зная, что умрёшь, – и решала по-своему. Из этих решений складывается репертуар, которым пользуется и современный человек, часто не подозревая об этом.

Племенные культуры. Антропологи начала XX века – Бронислав Малиновский на Тробрианских островах, Робер Герц по материалам Индонезии – заметили одно и то же: в традиционных обществах смерть не событие, а процесс, растянутый ритуалами на месяцы. Умерший не «исчезает», а переходит из одного состояния в другое, и главный страх здесь – не смерть как небытие, а мёртвый, который может вернуться, если ритуал не выполнен. Психологически это гениальное решение: ужас перед небытием заменён страхом перед нарушением правил, а правила выполнимы. Индивидуального страха смерти в нашем понимании эти культуры почти не знают – его несёт община, а не человек.

Древний мир. Первый текст человечества о страхе смерти – «Эпос о Гильгамеше»: царь, потерявший друга, впервые понимает, что умрёт сам, и отправляется за бессмертием. Не находит, возвращается и строит стены Урука – то есть выбирает «проект бессмертия», как сказал бы Беккер, за четыре тысячи лет до него. Античная философия предложила три рецепта, которыми пользуются до сих пор. Эпикур: смерть не имеет к нам отношения, потому что «когда мы есть, смерти ещё нет, а когда смерть есть, нас уже нет». Стоики, Сенека в письмах к Луцилию: мы умираем каждый день, и упражнение в смерти – часть жизни. Сократ: философия и есть подготовка к смерти. Психологически это первая попытка работать со страхом смерти через мышление – то, что сегодня назвали бы когнитивной реструктуризацией.

Средневековье. Историк Филипп Арьес в книге «Человек перед лицом смерти» назвал средневековую смерть «прирученной»: человек знал, что умирает, ложился лицом к стене, звал родных, прощался, распоряжался. Смерть была публичной, домашней, ожидаемой; кладбище – в центре города, рядом с рынком. К концу эпохи появились два культурных инструмента, которые психолог узнает сразу. «Пляска смерти» – фрески, где скелет ведёт за руку папу, короля, крестьянина и ребёнка, – массовая экспозиция: смерть показывают каждому и каждый день, пока она не перестаёт быть невыносимой. И «искусство умирать» (ars moriendi) – печатные руководства о том, как правильно встретить смертный час, с иллюстрациями искушений и правильных ответов на них: по сути, первые пособия по самопомощи. Йохан Хёйзинга в «Осени Средневековья» показал и оборотную сторону: к XV веку эта постоянная демонстрация тления стала навязчивой, и культура, которая всё время говорит о смерти, боится её не меньше той, что молчит.

Новое время и XIX век. Арьес прослеживает сдвиг: смерть становится «своей» – человек думает уже не о смерти вообще, а о собственном конце и суде, – а затем, в эпоху романтизма, «смертью другого»: главным ужасом становится не умереть самому, а потерять близкого. Отсюда культ могил, траур на годы, спиритизм. Психологически это перенос: страх собственной смерти, который стало неприлично показывать, переехал в горе.

XX век. Арьес назвал его смерть «перевёрнутой» или «запретной». Умирать стали в больнице, а не дома; тело увозят, детей не пускают, о диагнозе не говорят. Английский антрополог Джеффри Горер в 1955 году написал статью «Порнография смерти»: смерть заняла место секса как главная неприличная тема – о ней нельзя говорить прямо, зато её потребляют в виде детективов, ужасов и новостей^[15]. Психологически это самый тяжёлый вариант: страх никуда не делся, а инструментов для него не осталось – ни ритуала, ни разговора. Ответом стало движение хосписов (Сисели Сондерс, 1967) и книга Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании» (1969), которая просто дала умирающим слово.

Сегодня. Мы живём на переломе: с одной стороны, смерть по-прежнему вытеснена – большинство горожан ни разу не видели умирающего человека и не знают, что делать с телом; с другой – с 2010-х растёт обратное движение: «кафе смерти», где незнакомые люди пьют чай и говорят о конечности, «позитивное отношение к смерти», лаборатории изучения смерти в университетах, японская практика «подготовки к концу». Об этом ниже, в разделе о странах. Для психолога важно одно: современный человек – первый в истории, кому приходится встречать свой страх смерти в одиночку, без готового культурного сценария. Отсюда и спрос на психотерапию там, где раньше хватало священника и обряда.

Смерть в четырёх религиях: что видит психолог

Религия – самый старый и самый массовый способ обходиться со страхом смерти, и психологу полезно понимать, как он устроен, даже если ни сам психолог, ни его клиент не верят: культурные привычки живут дольше веры. Я не берусь судить, где истина. Меня интересует другое – какую психологическую работу выполняет каждая традиция, и поэтому о каждой я скажу в одном порядке: что она говорит о смерти, что она делает со смертью и что в этом видно психологу.

Иудаизм. Что говорит. Еврейская Библия о посмертии почти молчит: Экклезиаст признаёт, что «всё идёт в одно место: всё произошло из праха и всё возвратится в прах», а псалом просит не бессмертия, а мудрости – «научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобресть сердце мудрое». Позднейшая, раввинистическая традиция веру в воскресение мёртвых и грядущий мир имеет – она входит в ежедневную молитву и в тринадцать принципов веры Маймонида, – но говорит о ней скупо и центр тяжести держит здесь, в этой жизни. Что делает. Зато обхождение со смертью расписано до дней: семь дней шивы, когда скорбящий сидит дома и к нему приходят; тридцать дней; год траура по родителям; ежегодная годовщина. Поминальная молитва кадиш не содержит ни слова о смерти – это восхваление Бога, и читать его можно только в миньяне, среди десяти взрослых. Совет рабби Элиэзера из «Поучений отцов» – «покайся за день до смерти» – Талмуд толкует так: день неизвестен, значит, кайся каждый день. Что видит психолог. Готовый протокол горевания: человеку говорят, сколько и как ему горевать, и не оставляют его одного, – а страх смерти переведён в задачу на сегодня. Стоики предлагали то же самое.

Христианство. Что говорит. Оно поставило в центр смерть самого Бога и победу над ней: «Смерть! где твоё жало?» у апостола Павла, «смертию смерть поправ» в пасхальном тропаре. Смерть побеждена, и бояться её – значит не доверять этой победе. Что делает. На этом обещании Средневековье выстроило целую культуру памяти о смерти – memento mori, «искусство умирать», пляску смерти, о которых я писал выше, – а православная традиция держит поминание на третий, девятый и сороковой день, панихиды и родительские субботы: та же, что в иудаизме, растянутая во времени работа горя, только с надеждой на встречу. Что видит психолог. Два наблюдения. Первое: обещание бессмертия снимает страх не у всех. Из одиннадцати исследований, которые прямо проверяли, как страх смерти зависит от силы веры, десять нашли перевёрнутую букву U: сильнее всех боятся не убеждённые верующие и не убеждённые атеисты, а те, кто верит «на всякий случай»^[18]. Второе: у части верующих страх небытия сменяется страхом суда и ада – он не слабее, просто другой, и в терапии его приходится узнавать под другими словами.

Ислам. Что говорит. О смерти – прямо и часто. «Каждая душа вкусит смерть» – эта фраза в Коране повторяется трижды; при известии о чьей-то смерти произносят «поистине, мы принадлежим Аллаху и к Нему возвращаемся»; хадис из сборника ат-Тирмизи советует «чаще поминать разрушительницу наслаждений – смерть». Что делает. Хоронят быстро, обычно в тот же день, без бальзамирования и кремации, в простом саване; омывают и несут тело сами близкие, а не персонал. Что видит психолог. Культуру, которая не даёт страху смерти уйти в вытеснение: смерть постоянно на языке, а тело умершего проходит через руки семьи. При этом исследования в арабских странах не находят связи между религиозностью и страхом смерти – в Кувейте, например, её нет вовсе^[19]. Это важный результат: боятся и верующие, и неверующие примерно одинаково, а различие между культурами – в том, что человек со своим страхом делает и есть ли у него для этого язык и обряд.

Буддизм. Что говорит. Непостоянство – одна из трёх характеристик всего существующего, а само страдание, по буддийскому взгляду, растёт из привязанности к тому, что не может не исчезнуть, включая собственное «я». Что делает. Это единственная из больших традиций, которая сделала размышление о смерти прямой и регулярной практикой. В «Сутте о памятовании о смерти» Будда хвалит не того монаха, который думает, что может умереть за день, а того, кто помнит, что может не дожить до следующего вдоха. Отдельная практика – созерцание разлагающихся тел на кладбище, чтобы увидеть в них своё будущее. «Тибетская книга мёртвых» (Бардо Тхёдол) – наставление не живым, а умершему: её читают вслух над телом и затем в течение сорока девяти дней после смерти, пока сознание, по тибетским представлениям, проходит промежуточное состояние – бардо. Что видит психолог. Самую близкую к экспозиции религиозную практику: регулярную, дозированную встречу с темой, которая и в когнитивно-поведенческой терапии страха смерти даёт самый устойчивый результат. Неслучайно современные светские программы – от практик осознанности до «кафе смерти» – взяли больше всего именно отсюда.

Что говорят данные обо всём этом вместе. Метаанализ ста исследований показал, что связь религиозности со страхом смерти в среднем слабая и отрицательная – верующие боятся немного меньше, – но с огромным разбросом между странами и религиями^[18]. Вывод для психолога простой: страх снижает не сама вера в бессмертие, а то, что даёт любая живая традиция, – язык, обряд, община и разрешение говорить о смерти. Именно эти четыре вещи и приходится заново собирать в терапии с человеком, у которого традиции нет.

Как страх смерти начинает развиваться

Здесь необходимо заметить главное, из чего вырастает всё остальное в этой статье. Невроз страха смерти – это сформированный невроз, с ним не рождаются. Он формируется и обусловлен культурными особенностями, ошибками мышления и тем, что думает по этому поводу среда – семья, окружение, эпоха. И невроз смерти чаще всего именно культурно обусловленный феномен: разные народы и цивилизации смотрят на смерть совершенно по-разному, что и показали два предыдущих раздела. Отсюда практический вывод, на котором держится вся дальнейшая работа: то, что сформировано, может быть переформировано.

Ребёнок не рождается со страхом смерти – он к нему приходит, и путь описан довольно точно. Венгерский психолог Мария Надь в 1948 году опросила почти четыреста детей в Будапеште и выделила три стадии: до пяти лет смерть – это как сон или отъезд, умерший может вернуться; с пяти до девяти смерть – персонаж, скелет или дядя с косой, от которого можно убежать, если быть хитрым; с девяти-десяти ребёнок понимает, что смерть окончательна и касается всех, включая его самого^[3]. Позже эту картину уточнили: понятие смерти складывается из трёх компонентов – необратимости, прекращения всех функций и универсальности, – и большинство детей собирает их к пяти-семи годам^[4]. Именно в этом возрасте появляются первые ночные вопросы: «мама, а ты умрёшь?», «а я?». Ялом, работавший с детьми, настаивал: дети открывают смерть гораздо раньше, чем взрослым удобно думать, и справляются с открытием тем хуже, чем упорнее взрослые делают вид, что ничего не произошло, – этому посвящена отдельная глава его «Экзистенциальной психотерапии»^[16].

Что происходит дальше, зависит от ответа взрослых. Есть три типичных сценария. Первый – отрицание: «ты не умрёшь, ты ещё маленький», «бабушка уснула», «не думай об этом». Ребёнок понимает, что тема запретная, и учится бояться молча – это заготовка для взрослой тревоги, которую негде проговорить. Второй – передача собственного ужаса: родитель, сам не справляющийся со страхом, отвечает паникой, слезами или, наоборот, подробностями, которых ребёнок не просил, и ребёнок получает страх взрослого поверх своего. Третий, самый редкий и самый здоровый: «да, все умирают, и я тоже, но обычно очень нескоро, а сейчас мы вместе». Здесь ребёнок получает и правду, и опору, и разрешение спрашивать дальше.

Подростковый возраст – второе открытие смерти, уже не как факта, а как личной перспективы, и одновременно возраст, когда её проверяют на прочность: скорость, высота, вещества. Российское исследование Татьяны Гавриловой на школьниках и студентах Приморья 15–20 лет показало, что страх смерти в этом возрасте не однороден: он раскладывается на страх боли и беспомощности, страх за близких, страх неизвестности и страх незавершённости жизни, и разные юноши и девушки боятся разного^[5]. Взрослая жизнь обычно даёт передышку до третьего открытия – середины жизни, о которой психоаналитик Эллиот Жак писал ещё в 1965 году: около сорока человек впервые начинает считать не прожитые годы, а оставшиеся, и это меняет всё – творчество, браки, карьеры^[6]. Подробнее об этом – в статье о кризисе среднего возраста. И, наконец, старость: вопреки ожиданиям, пожилые люди боятся смерти в среднем меньше, чем молодые. Обзор 49 исследований показал, что сильнее боятся не те, кому ближе, а те, у кого больше физических и психологических проблем и меньше ощущение, что жизнь была прожита цельно^[7]. Это подтверждает старую мысль Эриксона: страх смерти в старости – это страх непрожитой жизни.

Какие формы страх смерти принимает у взрослых

Взрослый человек редко говорит «я боюсь умереть». Страх смерти во взрослом возрасте – мастер маскировки, и вот его обычные костюмы.

• Тревога о здоровье. Каждое ощущение в теле читается как начало конца: заболела голова – опухоль, закололо в груди – инфаркт. Отсюда обследования, поиск симптомов в интернете, хождение по врачам и, что важно, временное облегчение после каждого «всё в порядке», которое через неделю сменяется новым симптомом. Это самая прямая форма страха смерти, и о ней ниже, в клиническом разделе.
• Панические атаки. Сердцебиение, нехватка воздуха, дурнота и мысль «я сейчас умру» – страх смерти здесь не причина, а содержание приступа. Многие люди с паническим расстройством уверены, что у них болезнь сердца, и годами ходят к кардиологам. Подробнее – в статье о тревоге.
• Навязчивые проверки и ритуалы. Выключил ли газ, закрыл ли дверь, не заразился ли – под многими ритуалами обсессивно-компульсивного расстройства лежит именно страх смерти: своей или близких. В эксперименте, где людям с ОКР напоминали о смерти, они дольше и тщательнее мыли руки^[8].
• Страх за близких. Мать, которая не может уснуть, пока взрослый сын не написал, что доехал; муж, который звонит жене каждые полчаса. Часто это страх собственной смерти, вынесенный наружу: за другого бояться прилично, за себя – стыдно.
• Избегание. Не летать, не ездить по трассе, не ходить к врачу, чтобы «ничего не нашли», не составлять завещание, не ходить на похороны, не говорить о смерти при детях. Каждое избегание временно снижает тревогу и закрепляет её на годы.
• Бегство в дело. Беккер назвал бы это «проектом бессмертия»: работа до ночи, бизнес, книга, ремонт, дети как продолжение себя. Само по себе это здорово – так устроена культура. Проблема начинается там, где остановиться нельзя, потому что в тишине слышно, чего человек боится.
• Ночь. Особая форма: днём всё нормально, а в три часа ночи накрывает ясное и ледяное понимание конечности. Бессонница у людей после сорока очень часто именно об этом, и снотворное здесь лечит не то.
• Жёсткость взглядов. Это форма, которую человек не замечает вовсе. Эксперименты теории управления страхом смерти показывают: после напоминания о смерти люди суровее судят чужих, охотнее защищают своих и хуже переносят инакомыслие^[2]. Резкое усиление категоричности после болезни, потери или юбилея – нередко тоже страх смерти.

Когда страх смерти нормален, а когда нет

Норма здесь широкая. Нормально думать о смерти после похорон, диагноза, круглой даты, рождения ребёнка, авиакатастрофы в новостях. Нормально бояться боли и беспомощности больше, чем самого небытия. Нормально, что страх приходит волнами и уходит. Нормально, что после сорока о смерти думаешь чаще, чем в двадцать. Нормальный страх смерти делает жизнь плотнее: человек звонит родителям, заканчивает отложенное, перестаёт тратить вечера на то, что ему неинтересно.

Граница проходит по четырём признакам. Длительность: тревога не отпускает неделями, а не приходит эпизодами. Интенсивность: телесная – сердцебиение, удушье, бессонница, – а не только мысленная. Избегание: человек перестраивает жизнь, чтобы не встречаться с темой: не летает, не ходит к врачам или, наоборот, ходит без конца. Цена, как обычно, тоже высока: страдают работа, отношения, сон, а сам человек это замечает. Австралийское исследование Рэйчел Мензис и коллег 2019 года на двухстах пациентах психиатрических клиник показало, что сила страха смерти предсказывает и тяжесть расстройства, и число диагнозов у одного человека, и количество госпитализаций^[9] – то есть это не «ещё один симптом», а стержень, вокруг которого накручиваются остальные. В российской психологии для измерения этого есть проверенный инструмент: опросники «Отношение к смерти» и «Страх личной смерти» адаптированы на выборке больше тысячи человек^[11].

Клинические ракурсы страха смерти

В классификациях болезней страха смерти как отдельного диагноза нет. Он прячется под другими названиями, и полезно знать под какими.

• Тревога о здоровье, или ипохондрия (в современной классификации – тревожное расстройство о болезни). Человек убеждён или боится, что тяжело болен, несмотря на обследования. Это страх смерти в самой чистой форме, отложенный на тело: контролировать смерть нельзя, а пульс и анализы – можно. Когнитивно-поведенческие программы для ипохондрии сегодня прямо включают работу со страхом смерти, потому что без неё убеждённость в болезни просто меняет орган.
• Паническое расстройство. Страх умереть – один из официальных симптомов приступа. Ловушка в том, что страх усиливает сердцебиение, сердцебиение – страх, и человек получает подтверждение, что «сердце не в порядке». Разорвать круг помогает понимание механизма и, при необходимости, лекарства; но если не трогать сам страх смерти, приступы возвращаются.
• Обсессивно-компульсивное расстройство. Проверки, мытьё, счёт, «плохие мысли» о том, что близкий погибнет, – под многими из них лежит страх смерти, и напоминание о смерти усиливает компульсии^[8].
• Посттравматическое расстройство. Человек, который побывал рядом со смертью – в аварии, на войне, при нападении, в реанимации, – может годами жить так, будто она стоит за дверью: не спать, вздрагивать, избегать. Подробнее – на странице о работе с ПТСР.
• Депрессия. Здесь парадокс: при депрессии люди часто говорят, что смерти не боятся или даже хотят её, но за этим обычно стоит не спокойствие, а невыносимость жизни. Мысли о смерти при депрессии – повод не для философии, а для срочного разговора с психиатром.
• Горе. После смерти близкого страх собственной смерти закономерно обостряется – особенно после смерти родителя, когда человек впервые оказывается «первым в очереди». Это не расстройство, но если через год страх не спадает, ему нужна помощь.
• Специфическая фобия. Собственно танатофобия, некрофобия – страх кладбищ и покойников, страх полёта, страх задохнуться. Хорошо лечится экспозицией.
• Соматические болезни и старость. Онкология, сердечно-сосудистые заболевания, деменция у близкого, свой диагноз – ситуации, где страх смерти уместен, и задача не убрать его, а не дать ему отобрать оставшуюся жизнь. Это отдельный раздел работы, которым занимаются психоонкология и паллиативная помощь.

Обзор 2014 года собрал эти ниточки в одну картину: страх смерти – трансдиагностический фактор, то есть общий корень для нескольких расстройств сразу, и если работать только с ветками – с паникой, с проверками, с симптомами, – он прорастает в другом месте^[1]. Хорошая новость из того же ряда: метаанализ пятнадцати контролируемых исследований показал, что психотерапия страх смерти снижает, и лучше всего это делают структурированные когнитивно-поведенческие программы^[10]. Измерять его научились и в других культурах: испанский опросник тревоги смерти^[12], шкала Темплера, проверенная в десятках стран^[13], – и результаты сходятся: боятся везде, боятся по-разному, и ни одна культура не даёт от этого иммунитета.

Экзистенциально-гуманистический взгляд

Всё, что сказано выше, – про страх смерти как проблему. Экзистенциальная традиция предлагает посмотреть на него как на условие. Хайдеггер в «Бытии и времени» назвал человека «бытием-к-смерти»: мы единственные существа, которые знают, что умрут, и от того, как мы с этим знанием обходимся, зависит, живём ли мы свою жизнь или чужую. Пока смерть – это то, что случается с «людьми вообще», можно жить как все, откладывать, не выбирать. Когда становится ясно, что умру я, откладывать нечего, и это страшно ровно настолько, насколько освобождающе.

Ялом в «Экзистенциальной психотерапии» выделил четыре данности человеческого существования – смерть, свободу, изоляцию и бессмысленность – и поставил смерть первой. Его главный клинический тезис: страх смерти прямо пропорционален количеству непрожитой жизни. Человек, который жил своей жизнью, боится смерти меньше не потому, что ему легче умирать, а потому, что ему не о чем жалеть. Отсюда его понятие «пробуждающего опыта»: горе, диагноз, юбилей, развод, сон – событие, которое вырывает человека из привычного «умирают все, но не я» и ставит перед собственной конечностью. Такие события – самое трудное и самое плодотворное время для терапии. И его же идея «волн»: то, что мы делаем и кем являемся, расходится кругами по другим людям и живёт после нас без нашего имени; это не бессмертие, но это ответ на вопрос «зачем».

Франкл добавил к этому опыт лагеря, цитируя при этом Ницше: человек выдерживает почти любое «как», если у него есть «зачем», и смерть не отменяет смысла, а придаёт ему цену – именно потому, что времени не бесконечно. Здесь экзистенциальный взгляд сходится с данными: в метаанализе исследований пожилых людей страх смерти был выше не у тех, кто ближе к ней, а у тех, у кого меньше ощущение цельности прожитого^[7]. В моей работе это центральный пласт. Экзистенциальные данности – смерть, одиночество, бессмысленность – я не «лечу» и не обещаю от них избавить: с ними учатся жить в настоящем, и это порой страшнее, чем раскапывать детский опыт, потому что здесь нельзя свалить на родителей. Зато результат другого качества: человек не «перестаёт бояться», а перестаёт откладывать.

Смерть в литературе: чему учит классика

«Смерть Ивана Ильича», Лев Толстой. Главный текст мировой литературы о страхе смерти и, по сути, экзистенциальная терапия в форме повести. Иван Ильич всю жизнь помнил силлогизм из учебника логики: «Кай – человек, люди смертны, потому Кай смертен», – и всю жизнь был уверен, что к нему это не относится: то был Кай, а он – Ваня с мамой и папой, с полосатым мячиком. Заболев, он проходит всё, что Кюблер-Росс опишет через восемьдесят лет: отрицание, торг, ярость, тоску, и главное – открытие, что жизнь была «не то», прожита по чужим правилам, и что именно это, а не смерть, невыносимо. Облегчение приходит в последние часы, когда он впервые жалеет не себя, а жену и сына. Толстой показал то, что потом подтвердит Ялом: страх смерти – это страх непрожитой жизни, и его снимает не утешение, а правда.

«Мастер и Маргарита», Михаил Булгаков. Сцена на Патриарших – самая точная иллюстрация того, как устроен обычный, здоровый человек: Берлиоз планирует вечернее заседание в Массолите и не допускает, что вечера может не быть. Воланд – голос той самой внезапности, от которой не спасает ни план, ни образованность. Роман, впрочем, не о страхе, а о том, что с ним делать: «покой», который получают Мастер и Маргарита, – это не бессмертие, а разрешение закончить и не бояться. Собственно говоря, последние сцены романа – когда Азазелло отравил Мастера и Маргариту и когда Мастер прозрел со словами «А, понимаю… вы нас убили, мы мертвы… Теперь я понял всё», а Азазелло ответил: «Ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы?» – свидетельствуют о том, что страха смерти больше нет: она свершилась, и они переродились в ином свете.

«Эпос о Гильгамеше». Самый старый текст о том же: пока умирают другие, Гильгамеш – герой; когда умирает Энкиду, он впервые боится и бежит искать вечную жизнь. Ответ, который он получает от хозяйки корчмы Сидури, дословно совпадает с тем, что сегодня говорят в экзистенциальной терапии: боги оставили смерть людям, а ты наполняй желудок, веселись днём и ночью, гляди на ребёнка, что держит тебя за руку, – это и есть удел человека.

Эпикур и Монтень. Письмо Эпикура к Менекею – первый в истории когнитивный аргумент против страха смерти, и он до сих пор работает у части людей: мы не встретимся со смертью, потому что, когда она придёт, нас уже не будет. Монтень тысячу семьсот лет спустя написал эссе «О том, что философствовать – значит учиться умирать» и предложил другое: думать о смерти часто и буднично, чтобы она перестала быть чужой. Это два разных пути, и в терапии оба используются: первый – для тех, кого мучает представление о небытии, второй – для тех, кто прячется от темы вовсе.

«Седьмая печать», Ингмар Бергман. Рыцарь, вернувшийся с крестового похода в чумную Швецию, играет со Смертью в шахматы – не чтобы выиграть, это невозможно, а чтобы успеть сделать одно осмысленное дело. Он его делает: отвлекает Смерть и даёт уйти семье бродячих актёров с ребёнком. Бергман снял то, что Ялом назовёт «волнами»: выигрыш у смерти не в том, чтобы её отсрочить, а в том, что ты успел сделать.

Пушкин. «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» – двадцатидевятилетний человек, который смотрит на младенца и думает: «мне время тлеть, тебе цвести», выбирает место, где хотел бы лежать, и заканчивает не ужасом, а «и пусть у гробового входа младая будет жизнь играть». Это здоровая форма страха смерти в чистом виде: он есть, он назван, и он не мешает жить – наоборот.

Традиционные виньетки:

Отношение к смерти в разных странах сегодня

Мексика. Самый известный пример культуры, которая не прячет смерть, а зовёт её в гости. День мёртвых – не карнавал, а семейный праздник: на кладбище приносят еду, на алтарях стоят фотографии, сахарные черепа подписаны именами живых. Октавио Пас в «Лабиринте одиночества» писал, что мексиканец со смертью на «ты» – шутит с ней, спит с ней, празднует её, – и что цивилизация, которая отрицает смерть, кончает тем, что отрицает жизнь. Психолог добавит оговорку: фамильярность со смертью не отменяет страха, но даёт ему язык и место, и это ровно то, чего лишён современный горожанин.

Бразилия. Страна, где я живу, совмещает католический День поминовения второго ноября с очень телесной, семейной культурой прощания – и одновременно с одной из самых развитых в Латинской Америке академических традиций изучения смерти. Мария Жулия Ковач в Университете Сан-Паулу с 1980-х годов ведёт Лабораторию изучения смерти и с тех пор занимается «образованием для смерти»: обучением врачей, психологов, учителей говорить о конечности с пациентами и детьми, вместо того чтобы молчать^[14]. Её тезис – что страх смерти у профессионалов, которым не дали о ней говорить, передаётся пациентам, – в моей практике подтверждается постоянно.

США и Западная Европа. Родина «запретной смерти» стала и родиной ответа на неё. Хосписное движение, паллиативная помощь как отдельная медицинская специальность, «кафе смерти», начавшиеся в Лондоне в 2011 году и разошедшиеся по десяткам стран, движение за «позитивное отношение к смерти» с его домашними похоронами и разговорами о завещании за ужином. В Нидерландах и Бельгии с 2002 года легальна эвтаназия, и это сделало разговор о собственной смерти обязательной частью медицины. Здесь же живёт и большая часть науки о страхе смерти – от теории управления страхом до когнитивных программ.

Япония. Практика «сюкацу» – подготовки к концу жизни: с 2010-х миллионы людей заполняют «тетради конца», где расписано, как их лечить, хоронить и что делать с вещами, ходят на ярмарки гробов и примеряют их. Со стороны кажется мрачным, изнутри – наоборот: страх смерти превращён в список дел, а список дел выполним. Это средневековое «искусство умирать», переизданное для стареющего общества.

Гана. У народа га покойника хоронят в гробу в форме того, чем он жил: рыбак – в рыбе, водитель – в автобусе, торговка – в перце. Похороны – многодневный праздник с оркестром. Антрополог назовёт это архаикой, психолог – способом, при котором смерть не отменяет жизнь, а подводит ей итог.

Россия. Здесь смерть двойным образом вытеснена: советская культура убрала из неё религиозный ритуал, не дав взамен светского, а последние тридцать лет добавили к этому западную медикализацию. Итог – страна, где о смерти не говорят ни с детьми, ни с умирающими, ни с собой; где «не каркай» и «не думай о плохом» – универсальный ответ на любой разговор о конечности. Ответы появляются: хосписное движение с 1990-х, благотворительные фонды, первые исследования – Гавриловой в Приморье^[5], Чистопольской и Ениколопова в Москве^[11]. Но в кабинет психолога русскоязычный человек приходит со страхом смерти, который ни разу в жизни не проговаривал вслух, – и это надо учитывать в первую очередь.

Как управляться со страхом смерти

Это самый важный раздел, и я сразу скажу, чего в нём не будет: способа перестать бояться. Его нет, и человек, который его обещает, либо не понимает, о чём говорит, либо продаёт. Есть другое: способы, которыми страх смерти перестаёт быть хозяином, и они проверены – и веками, и исследованиями.

• Сначала – тело и врач. Если страх приходит приступами с сердцебиением, удушьем, дурнотой – это в первую очередь к врачу, чтобы исключить сердце и щитовидную железу, а потом к психиатру или психотерапевту, потому что паническое расстройство лечится, и лечится хорошо. Если страх выражается бесконечными обследованиями – наоборот: договориться с одним врачом об одном плановом осмотре в год и прекратить остальные. Каждое лишнее обследование не успокаивает, а кормит страх.
• Назвать вслух. Страх смерти держится на молчании. Один разговор – с партнёром, другом, терапевтом – в котором человек говорит «я боюсь умереть» и не встречает ни паники, ни «не думай об этом», меняет больше, чем месяцы внутренней борьбы. Именно на этом построены «кафе смерти»: ничего, кроме разговора, и это работает.
• Разобрать, чего именно. «Страх смерти» – это несколько разных страхов, и лечатся они по-разному: страх боли (о нём можно спросить врача – современная паллиативная помощь умеет с болью работать), страх беспомощности (об этом можно распорядиться заранее), страх за близких (это можно организовать: завещание, страховка, разговор), страх небытия (здесь работают Эпикур и терапия), страх не успеть (здесь работает только жизнь). Пока страх один и большой, с ним ничего не сделать; разобранный на части, он становится списком задач.
• Сделать то, что откладывается. Завещание, разговор с родителями, отложенная поездка, увольнение с работы «пока», извинение, которое десять лет ждёт. Ялом прав: страх смерти пропорционален непрожитому, и единственное, что его реально снижает, – прожить. Это не метафора: люди, которые составили завещание и распорядились о лечении, боятся меньше, чем те, кто «не хочет об этом думать».
• Не избегать. Летать, если страшно летать. Ходить на похороны. Отвечать ребёнку на вопрос о смерти. Читать Толстого. Дозированная встреча с темой – основа когнитивно-поведенческой работы со страхом смерти, и именно она в исследованиях даёт самый устойчивый эффект^[10]. Средневековая «пляска смерти» и японская примерка гроба – это та же экспозиция, только культурная.
• Найти, что останется. Не обязательно великое. Ученики, дети, посаженное дерево, отремонтированный дом, человек, которого поддержали в трудный год, – «волны» по Ялому. Полезное упражнение из его практики: написать, какие из ваших волн уже расходятся, – большинство людей с удивлением обнаруживают, что список длиннее, чем казалось.
• Быть с людьми. Исследования теории управления страхом смерти показывают, что близкие отношения – один из главных буферов против ужаса конечности, наравне с самооценкой и мировоззрением^[2]. Страх смерти всегда сильнее в одиночестве, и это одна из причин, почему он обостряется после развода, переезда, выхода на пенсию.
• Не искать бессмертия в крайностях. Ни в биохакинге, ни в отрицании, ни в фатализме «всё равно все умрём». Всё это – формы бегства, и они дорого стоят. Здоровое отношение к смерти – посередине: помнить и не думать об этом всё время.

Что может психотерапия – без лишних пустых обещаний

Первое: со страхом смерти редко приходят под его именем. Приходят с паникой, с бессонницей, с «постоянно проверяю здоровье», с «после смерти мамы не могу прийти в себя», с «после сорока всё стало бессмысленным» – или с более изощрёнными формами вроде «я слишком беден». Страх смерти обнаруживается на третьей-пятой встрече, когда становится можно о нём говорить, и часто человек сам удивляется, что это – оно.

Дальше работа идёт двумя путями, и они не исключают друг друга. Симптоматический – когда страх принял форму панических атак, тревоги о здоровье, навязчивостей: здесь нужна структурированная работа с телесными ощущениями, мыслями и избеганием, иногда параллельно с психиатром. Экзистенциальный – когда за страхом стоит непрожитое: здесь работа идёт с историей, с выбором, с тем, что человек откладывает и почему. В моей практике первые встречи – это история: когда страх появился, что было до, была ли в семье смерть, о которой не говорили, что человек уже пробовал. Очень часто оказывается, что страх смерти – верхушка, а под ним лежит ранняя потеря, которую ребёнку не дали оплакать, или родитель, который передал свой ужас. Там, где страх завязан на конкретное событие – аварию, реанимацию, смерть на глазах, – помогает EMDR: воспоминание перестаёт жить в настоящем времени, и вместе с ним уходит ощущение, что смерть стоит за дверью.

Сроки честно: паническое расстройство со страхом смерти в центре обычно отступает за несколько месяцев. Тревога о здоровье – дольше, потому что её кормит каждый новый симптом. Экзистенциальный пласт – это не «курс лечения», а работа на год и больше, и её результат измеряется не тем, что человек перестал бояться, а тем, что он перестал откладывать жизнь. Как я уже говорил, это перешагивание границы, которое порой страшнее раскопок детского опыта, – но и результат другой.

Записаться на консультацию

Проверить себя

Отдельного опросника на страх смерти на сайте нет, но его спутники хорошо видны в тестах: тревога и депрессия, последствия пережитой встречи со смертью, общий уровень напряжения. Опросники не ставят диагноз – это карта для разговора со специалистом.