В 1968 году Дональд Винникотт представил Нью-Йоркскому психоаналитическому обществу доклад «The Use of an Object and Relating through Identifications». Реакция зала была растерянной, местами — откровенно враждебной. Аудитория, воспитанная на кляйнианской традиции, услышала нечто, что противоречило привычной аналитической логике: агрессия не разрушает отношения — она делает их возможными. Чтобы другой стал реальным, его нужно сначала уничтожить — в фантазии. И если он выживет, произойдёт нечто, чего никакая интерпретация дать не способна: рождение внешней реальности.
Сам Винникотт считал этот текст одной из главных своих работ. Сегодня, спустя десятилетия, он по-прежнему остаётся одним из наиболее цитируемых и обсуждаемых в психоаналитической литературе — и одним из наиболее непонятых.
Два способа быть с другим
Чтобы понять логику Винникотта, необходимо различить два принципиально разных способа взаимодействия с другим человеком: отношение к объекту (object-relating) и использование объекта (object-use).
Отношение к объекту — это контакт с другим, который существует внутри субъективного мира пациента. Такой другой — не вполне реальный. Он представляет собой пучок проекций, ожиданий и фантазий. Пациент может идеализировать терапевта, восхищаться им, даже испытывать к нему глубокую привязанность — но всё это разворачивается в пространстве психического всемогущества. Терапевт здесь — персонаж внутреннего мира, не автономное существо с собственной реальностью. Он существует постольку, поскольку нужен пациенту; его качества — те, которые пациент на него проецирует.
Использование объекта — качественно иная позиция. Слово «использование» звучит грубо, но Винникотт вкладывает в него исключительно позитивный смысл: это способность вступать в контакт с реальным другим — не с фантазией о нём, а с живым человеком, у которого есть собственные мысли, чувства, ограничения. Чтобы объект мог быть «использован» таким образом, он должен быть помещён вовне, за пределы субъективного контроля. Пациент должен обнаружить, что терапевт существует не потому, что пациент его создал, а сам по себе — независимо, объективно, вне зоны всемогущества.
Разница между этими двумя позициями огромна. В первом случае пациент «любит» терапевта так же, как ребёнок «любит» субъективный объект — не замечая, что этот другой может болеть, уставать, ошибаться, иметь свою жизнь. Во втором случае возникает подлинное признание другого — и только на этой основе возможны настоящие отношения. Но как совершается этот переход? Здесь и появляется парадокс, составляющий сердцевину винникоттовской мысли.
Парадокс деструкции
Винникотт выстраивает последовательность, которая на первый взгляд противоречит здравому смыслу: субъект относится к объекту — субъект разрушает объект — объект выживает — субъект может использовать объект. Разрушение предшествует обнаружению реальности, а не следует за ним.
«Разрушение» здесь не означает поведенческого акта насилия. Речь идёт о бессознательной фантазии. Пациент в своём внутреннем мире аннигилирует терапевта — через ярость, обесценивание, глубокое разочарование, отвержение. Клинически это может проявляться по-разному: как жёсткая критика терапевта («ничего из того, что вы говорите, мне не помогает»), как внезапная холодность после периода идеализации, как пропуски сессий, как обесценивание всей проделанной работы, как прямые атаки на личность аналитика. Иногда это принимает форму молчаливого презрения. Иногда — открытого гнева.
Всё это — формы бессознательного испытания: можно ли разрушить другого, или он окажется достаточно реальным, чтобы устоять? Пациент как будто спрашивает — не словами, а всем своим поведением: «Ты всё ещё здесь? Ты всё ещё цел? Я не уничтожил тебя?»
И вот здесь всё определяется реакцией терапевта. Винникотт настаивал: терапевт должен выжить. «Выживание» означает не физическое присутствие и не стоическое терпение. Оно означает, что терапевт не мстит, не разрушается изнутри, не уходит в обиду, не отвечает интерпретацией как формой интеллектуального контроля, не становится чрезмерно заботливым — что было бы скрытым подавлением агрессии пациента. Он продолжает быть — надёжно, без возмездия и без потери собственной живости.
Когда пациент обнаруживает, что его деструктивность не уничтожила другого, происходит нечто фундаментальное: объект выходит из зоны всемогущего контроля и обретает статус реального. Пациент впервые переживает, что за пределами его психики существует нечто самостоятельное — нечто, что он не создавал и не может уничтожить. Это не интеллектуальное знание — это глубокий эмоциональный опыт, который невозможно заменить словами или объяснениями. Он переживается телом, ощущением, изменением самого качества контакта.
Агрессия как жизненная сила
Именно в понимании природы агрессии Винникотт наиболее радикально расходится с Мелани Кляйн — своим учителем и идейным оппонентом одновременно. Для Кляйн деструктивность — проявление влечения к смерти, врождённого танатоса. Младенец с самого начала охвачен завистью и ненавистью к груди, которая его кормит; задача анализа — помочь пациенту интегрировать свою деструктивность через проработку депрессивной позиции.
Винникотт видит это принципиально иначе. Агрессия в его понимании не деструктивна по своей природе — она является выражением витальности, моторной активности, самого импульса жизни. Младенец, который толкается, кусает грудь, кричит — делает это не из ненависти, а из полноты своего существования. Это проявление того, что Винникотт называл motility — первичной подвижности, которая предшествует любому разделению на любовь и ненависть. Эта агрессия нуждается не в укрощении, а в среде, которая её выдержит и тем самым придаст ей смысл.
Отдельно Винникотт выделяет реактивную агрессию — ту, что возникает как ответ на вторжение среды, на то, что он называл импиджментом (impingement). Когда среда не подстраивается под потребности ребёнка, а навязывает свою волю — будь то преждевременные требования, эмоциональная интрузивность или физическое вторжение — агрессия становится защитной реакцией. Это уже не свободное движение жизни, а ответ на нарушение границ Я.
Клинически это различие принципиально важно. Не всякая ярость пациента — проявление витальности. Иногда это крик боли, вызванный ранним опытом вторжения. И задача терапевта — различить эти два потока: агрессию как жизненную силу, которой нужно дать пространство, и агрессию как боль, которая нуждается в признании и бережном обращении.
Когда разрушение невозможно
Одно из наиболее ценных клинических наблюдений Винникотта касается пациентов, которые не могут позволить себе быть деструктивными. Если ранний объект — мать — был слишком хрупким, депрессивным, угрожал эмоционально распасться от малейшего проявления агрессии ребёнка, то ребёнок научается оберегать другого ценой собственной спонтанности. Он становится «удобным», чутким к состояниям матери, предугадывающим её нужды — и формирует то, что Винникотт называл структурой ложного Я (false self).
Ложное Я — это не просто маска и не сознательное притворство. Это целая организация психики, выстроенная вокруг задачи защитить истинное Я от непереносимого: от среды, которая не может выдержать подлинные проявления ребёнка. Человек с выраженным ложным Я может быть внешне успешным, адаптированным, социально компетентным — и при этом переживать глубокое ощущение нереальности жизни, пустоты, «как будто всё не по-настоящему».
В терапии такие пациенты остаются «хорошими»: они сотрудничают, благодарят, не пропускают сессии, приносят «правильные» ассоциации — и ничего по-настоящему не происходит. Их комплаентность — не признак здоровья, а повторение раннего паттерна, в котором витальность была принесена в жертву сохранению объекта. Терапевт может годами чувствовать смутную неудовлетворённость от работы, не понимая, в чём дело — ведь пациент «всё делает правильно».
Задача терапевта здесь парадоксальна: создать условия, в которых деструкция станет безопасной. Не провоцировать её, не интерпретировать отсутствие агрессии — а просто быть достаточно надёжным и достаточно живым, чтобы однажды пациент рискнул. Это может означать годы терпеливого присутствия, прежде чем пациент проявит первый проблеск подлинной враждебности — и испытает ужас от того, что позволил себе это.
Что значит «выжить» для терапевта
Выживание терапевта — не пассивность и не мазохизм. Винникотт подчёркивал, что терапевт должен остаться живым — не только не разрушиться, но и не утратить собственной субъектности. Он сохраняет свои границы, свои реакции, свою профессиональную позицию. Он не позволяет себя реально разрушить — он позволяет фантазии о разрушении существовать, не реализуясь и не подавляясь.
Это тонкое различие. Терапевт, который в ответ на агрессию пациента замолкает, сжимается, теряет контакт с собственными чувствами — не выживает, а разрушается. Терапевт, который отвечает яростной интерпретацией или морализированием — мстит. Терапевт, который становится подчёркнуто тёплым и принимающим — подавляет агрессию пациента заботой. Всё это — формы не-выживания.
Особенно коварна преждевременная интерпретация. Говоря «вы злитесь на меня, потому что я напоминаю вашу мать», терапевт может бессознательно уклоняться от полноты деструктивного переживания, переводя его в безопасный интеллектуальный регистр. Интерпретация здесь выступает не как инструмент понимания, а как щит. Иногда единственное, что по-настоящему требуется — выдержать. Присутствовать. Не исчезать.
Выживание предъявляет серьёзные требования к внутренней устойчивости терапевта — к его собственной проработанности, к качеству его личной терапии и супервизии. Если терапевт сам несёт в себе непереработанный страх агрессии, он неизбежно будет уклоняться от этих моментов — либо через интеллектуализацию, либо через контрзависимую заботливость, либо через тонкое отыгрывание.
Повторение и углубление
Важно понимать, что опыт разрушения-и-выживания — не одноразовое событие. Это не «один кризис, после которого всё налаживается». Он повторяется многократно на протяжении всей терапии, каждый раз на новом уровне глубины. Каждый цикл разрушения-и-выживания углубляет переживание реальности другого и, как следствие, ощущение реальности собственного Я.
С каждым повторением пациент обнаруживает, что может быть агрессивным — и мир не рушится. Что он может ненавидеть — и быть при этом в контакте. Что его деструктивность не всесильна. Это постепенно размывает всемогущество и открывает путь к тому, что Винникотт считал зрелой позицией: способности быть с другим, не сливаясь с ним и не контролируя его.
Связь с другой ключевой идеей Винникотта здесь прямая — со способностью быть одному в присутствии другого (the capacity to be alone). Только тот, кто пережил опыт надёжного объекта — объекта, который выдержал разрушение, — может позволить себе не цепляться за другого. Только тот, для кого реальность другого не под вопросом, может расслабиться в его присутствии и просто быть.
Вместо заключения
Идея Винникотта о роли деструкции в обнаружении реальности остаётся одной из наиболее глубоких и клинически значимых в психоаналитической традиции. Она переворачивает привычное отношение к агрессии в терапии: не как к тому, что нужно преодолеть, интерпретировать, обезвредить — а как к тому, что нужно пережить. Обоим участникам терапевтической пары.
Ценность объекта определяется не тем, что он даёт, а тем, что он выдерживает разрушение и остаётся реальным. Именно это создаёт для пациента пространство, в котором подлинная встреча с другим — а значит, и с самим собой — становится возможной. Пространство, в котором можно наконец перестать оберегать мир от себя — и начать в нём жить.
